Глава 30. Домашний музей

Булат окинул взглядом комнату. На стенах повсюду были фотографии Геннадия. Вот он в коляске. Здесь, видать, делает первые в своей жизни самостоятельные шаги, ручонки раскинуты в стороны, рыжие волосики торчат вверх, завиваясь в тугие кольца у ушек. Ребенок улыбается, демонстрируя мелкие белые зубки. Вот он же, школьник. Ранец за плечами, в руках букет цветов. А здесь мальчишка лет десяти, высокий лоб, умные глаза смотрят куда-то вдаль.

Булат молча шёл вдоль стен, рассматривая фотографии. Ребята производили обыск. Под подушкой обнаружили пистолет. Черная вороненая сталь тускло поблескивала на заношенной измятой простыне. С большими предосторожностями вещественное доказательство поместили в специальный пакет. Пространство под кроватью было забито пустыми бутылками из-под водки. Стали вытаскивать бутылки. У самой стены под кроватью обнаружили клинковый штык в кожаном чехле. На окне, завернутые в газету, лежали три коробки с патронами и ещё запасная обойма.

Булат оглянулся вокруг. Обстановка комнаты небогатая, отопление печное. В углу у смежной стены с другим помещением стояла печь с плитой. По всему видать ею не пользовались для приготовления пищи. Старинная металлическая кровать с шишечками. Таких в этом веке уже не изготавливают. Грязная постель измята, на полу ступить негде от окурков. Платяной двустворчатый шкаф ручной работы. Булат открыл дверцу. Вещей было немного, но все они поражали. Соболиная шуба с горностаевым воротником. Пелагея Дмитриевна одевала её исключительно на засватанья, если свадьбы были зимой. Пуховая шаль, несколько платьев из дорогого шелка. Из шкафа сильно пахло нафталином. Булат закрыл его.

“Сберегательная книжка за образами” — вспомнил он слова Максима Сергеевича и глянул в красный угол. Там висела довольно большая икона. Булат стал внимательно её рассматривать. На ней был изображен Иисус Христос. Икона некогда была очень красивой, рельефной. Желтый металл, обеспечивающий рельеф, потускнел, масляные краски потемнели. Икона, видать, старинная, под стеклом. Рама почернела от времени. Слева на стене висел иконописный портрет Сергея Радонежского, справа — простенькая икона Божьей матери.

Булат пошарил рукой за иконой Иисуса Христа. Там был ключ и больше ничего. Он повертел ключ в руках, положил в карман. Обыск в этой комнате закончился. Они вышли в сени. Дверь налево раскрыта настежь, Это была кухня. Полка с посудой, на стене на гвоздях висели несколько кастрюль, сковорода с ручкой, половник. Справа — русская печь, закрытая заслонкой. Рядом с ней стояли длинная кочерга и ухват. На всех предметах печатью заброшенности лежала пыль. Следующая дверь оказалась закрытой на внутренний замок. Булат достал из кармана ключ, который легко повернулся в замке. Дверь открылась. Все замерли, сняв головные уборы.

На противоположной стене между окон висел большой портрет Юрия Николаевича Березовского, тот самый, который на столичной выставке Пелагее Дмитриевне подарила Анжелика Лоретти. Булат его сразу узнал.

— Тенис, помнишь этот портрет?

— Да. Его ей подарила Лоретти.

Портрет был обтянут черным крепом. Под ним стояла тумбочка, на ней лежали записные книжки, ручка, карандаши. В углу слева одна над другой висели три иконы, справа стояла кровать, на ней пышно взбитая подушка с кружевной накидкой ручной работы. У кровати стоял стул, на спинке которого висел пиджак с орденами и значком лауреата государственной премии. На стуле лежали брюки.

Это был своеобразный мини-музей, где были собраны и бережно хранились вещи великого ученого. Булат зашёл в комнату.

— Не надо заходить! — попросил Тенис. Здесь нет смысла делать обыск.

— Мы не собираемся делать здесь обыск. Просто я исполняю волю покойной Пелагеи Дмитриевны, — тихо ответил Булат. Он подошёл к красному углу, стал шарить за иконами. В его руках очутился небольшой сверток. Он развернул его. В нем была сберегательная книжка на предъявителя и внушительная пачка денег в крупных купюрах. Видать, не успела отнести в банк. Он раскрыл книжку. От удивления у него расширились глаза. Все стояли в дверях, наблюдая за ним.

— Что там? — спросил Тенис.

— Сберегательная книжка на предъявителя. Она наказала Мартынову, чтобы он взял её. Это деньги на памятник Березовскому. Она всю жизнь копила их. Накопила столько, что хватит на три памятника. Сам Бог сберег эту книжку от подонка. — Он положил её и деньги во внутренний карман пиджака. — Пошли отсюда. — Он запер дверь мини-музея. — Здесь необходимо навести порядок, открыть сюда доступ всем. Пусть горожане придут сюда и посмотрят на этот музей. Через неделю 40 дней, как нет с нами Пелагеи Дмитриевны. Надо, чтобы после кладбища люди посетили этот дом.

Солнце поднималось над кронами деревьев, когда они покидали дом Ветлугиной. На огороде без ухода и полива всё высохло, зато буйствовали сорняки. Булат зашёл к соседке, попросил навести в доме тёти Паши порядок, оставил ей ключи.

Смертельно усталый, но безгранично довольный проделанной работой, Булат возвратился на квартиру Артёменко, когда там все завтракали.

— Булатик! — Марица выскочила из-за стола, повисла у него на шее. — Булатик, миленький, родненький! — Она целовала его и плакала.

— Моя перепелочка! Успокойся! Ты должна привыкнуть к этому. Ведь ты выходила замуж за милиционера. — Он прижал к себе хрупкое, нежное тело жены, содрогающееся от рыданий.

— Булатик, я всю ночь не спала. Я так переживала за тебя!

Он взял в ладони её мокрое от слёз лицо и осушал поцелуями.

— Теперь можешь спокойно расправить свои крылышки, моя перепелочка. Коршун уже сидит в клетке. Он больше не страшен.

— А батюшки! — всплеснула руками Екатерина Дмитриевна. — Неужто Генку арестовали? Поделом этому стервецу.

— Неужели вам его нисколько не жалко? — Поднялся из-за стола Олесь Семёнович.

— А за что его жалеть? Такой пакости натворил! — Негодовала Екатерина Дмитриевна.

— Плохо воспитан был. Мать во всём виновата. Клавдию за это к стенке ставить надо. Её в первую очередь надо к ответу привлекать. Она чрезмерно забаловала сына. Отказа ни в чём не имел. Жаль, что у нас нет такого закона, по которому мать должны привлекать к ответственности за проделки и преступления детей. Если в нём и есть что-либо хорошего, то благодаря тёте Паше, его прабабушки.

— Смотри, Олесь, какой жалостливый стал. Сам что давеча говорил? Подлецом его называл. — Не унималась Екатерина Дмитриевна.

— Да. Он и есть подлец. А кто его таким сделал? Мать. Основу воспитания в каждого из нас вкладывает прежде всего мать. И не спорьте со мной. Я никогда не изменю своей точки зрения.

— Папа, бабушка, неужели вы поругаетесь из-за Генки? — Встала между ними Марица. — Не стоит он того, чтобы из-за него ссорились.

Все заулыбались. Напряжение спало.

— Нет, дочка, он не стоит того, чтобы из-за него ругаться. Просто не сдержался, оправдывался отец. — Мы всегда обвиняем в совершенном зле преступников. И всегда забываем о тех, кто его воспитывал. Ведь кто-то заронил в его душу зерно зла, которое проросло потом и дало нежелательные всходы. Я уверен, если бы у Геннадия была другая мать, то он был бы нормальным парнем без этих комплексов. Булат, расскажи в нескольких словах, кто с ним ещё был? Или он один?

— В том-то и дело, что там собралась целая компания. Один залетный гастролер, который находится вфедеральном розыске за участие в групповом изнасиловании, и двое местных парней. Один из них небезызвестный вам Геннадий. Я всё потом расскажу. А сейчас, извините меня, мне необходимо отдохнуть немного. С непривычки бессонная ночь дает о себе знать.

— Ой, Булатик, тебе же покушать надо, — забеспокоилась Марица. — Бабушка, Булатик кушать хочет.

— Всё уже на столе, милая, пусть моет руки и садится за стол.

Олесь Семёнович и Костя ушли на работу. Булат завтракал, напротив него сидела Марица.

— Мы ведь тоже всю ночь не спали, — сообщила Екатерина Дмитриевна. — Всё твою птичку успокаивали. Хотела бежать тебе на помощь. Только под утро угомонилась. Я заперла дверь на нижний замок и ключ спрятала. Так что сейчас оба отсыпайтесь.

— Спасибо вам! Все было очень вкусно. — Булат поднялся из-за стола. — Пойдем, моя перепёлочка. — Он обнял жену за плечи. — Наше временное гнездышко ждет нас. Мартынов обещал мне четырехкомнатную квартиру в этом же доме. Но там сейчас делают капитальный ремонт.

— Зачем нам так много комнат?

— Он на троих дал. — Они вошли в кабинет.

— Но нас же двое.

— Нас уже трое, моя ягодка. — Он плотно прикрыл дверь.

Булат проснулся только перед ужином. Возле него, сладко посапывая, спала Марица. В квартире была тишина. Вероятно, маленькие дети спали. Он поцеловал жену. Она улыбнулась, но не проснулась. Осторожно, чтобы не разбудить жену, он поднялся, оделся и вышел. В гостиной в креслах сидели Олесь Семенович и Костя. Они недавно вернулись с работы.

— Мы не очень стесняем вас? — спросил Булат хозяина.

— О чем ты, Булат? Какие могут быть разговоры? — Пожал плечами Олесь Семенович. — Вы же мне не чужие. Ты только скажи, где белку сумел достать за такой короткий срок? И как Марица её восприняла?

— Ты, академик, мудрый мужик. Мне кажется, что она после этой белки вдвое сильнее стала любить меня. А как она восприняла? Трудно словами передать. Это надо было видеть, я чуть сам не расплакался. Когда я ввел её в холл, она закрыла глаза и пожаловалась, что у неё галлюцинации. Она спросила у меня, что там стоит? Я ей сказал, что стол. А сама глаз не открывает. Тогда она снова спросила, а что там на столе? Я ей говорю, что там белка. Ещё она спросила, не обманываю ли я её? Я ей сказал, что ложь не украшает мужчину. И только после этого она открыла глаза. Она так сияла, будто солнце светит с удвоенной силой. Она плакала и смеялась. Смеялась и плакала. Она танцевала и кормила белочку орешками. Потом снова танцевала, смеялась, плакала. Когда она кормила белочку, руки у неё дрожали, а смех такой у неё был, что у меня до сих пор в ушах звенит. Когда она пришла немного в себя, то перецеловала всех подряд моих родственников и друзей, всех, кто там был в этот момент.

— Где же достали белку?

— Вано в Тбилиси нашёл. Один работник цирка, старый одинокий человек, развлекался ею. Еле уговорили его. Только за очень большую сумму он уступил на месяц, и то, каждую неделю звонил, справлялся о своей любимице.

Проснулись дети. Квартира стала наполняться криками, суетой, беготней. Жизнь в семье входила в свою колею. Вышла Марица., сладко зевнула, потянулась.

— Булатик, я тебя потеряла.

— Так ищи. И будь внимательной, а то пройдёшь мимо.

— Ладно тебе. — Она села рядом с ним на диване, склонила голову ему на плечо, закрыла глаза. Она всё ещё была во власти сна. Он нежно прижал к себе жену.

— Булатик, когда мы перейдём в свою квартиру?

— В старую квартиру мы не вернмся, ягодка моя. Там требуется капитальный ремонт. А в той, которую предложил мне Мартынов, сейчас тоже идет капитальный ремонт. Да, я совсем забыл вам сказать, — он посмотрел на Артёменко, — что мы теперь будем жить в одном доме. Здесь освободилась одна квартира, только в другом подъезде.

— Замечательно! — Обрадовался Олесь Семёнович. — Будем соседями. Когда там сделают ремонт?

— Не знаю. Торопить не буду. Пусть всё идёт своим чередом. Я зайду завтра, посмотрю, что за квартира хоть.

Вышли Татьяна Сергеевна и Алиса с малышами на руках. Дети заметно подросли, хорошо держали головки, осмысленно смотрели на окружающий мир. Руки всех присутствующих потянулись к малышам.

— Мне и Булатику, — распорядилась Марица. Им вручили детей. — Видишь, Булатик, они совсем непохожие. Посмотри, какие у Ионелки глаза. Видишь? А теперь посмотри на Богдана. Есть разница?

— Конечно, есть. Так кто тогда у меня? — Все расхохотались.

— Ну, что ты, Булатик, какой непонятливый. Посмотри на Костю. Видишь? У него глаза коричневые. А теперь посмотри на папу. Какие у него глаза?

— Добрые и умные. — Все продолжали смеяться.

— Я тебя о цвете глаз спрашиваю, — сердилась Марица.

— Я что-то плохо вижу. Вроде зеленые.

— А теперь посмотри, какие глазки у ребенка, которого ты держишь на руках. Так кто у тебя?

— Я могу с определенной уверенностью сказать, или Богдан, или Ионел. Но точнее сказать не могу. — Все продолжали смеяться.

— Ой, какой же ты у меня непонятливый. Посмотри ещё раз на отцов. На кого похож ребенок.

— Вроде на Костю. Значит, у меня Богдан.

— Булатик, — хохотала Марица, — ты у меня прямо мастер всё перепутывать. Как зовут Костиного сына?

— Марица, ты меня сама запутала. Я прекрасно знаю, что под этой крышей проживают два младенца: Богдан и Ионел. Всё. Больше меня ни о чем не спрашивай. А у кого какие глаза, я не знаю. И вообще, какая разница. Я теперь вообще не знаю, кто у меня. Подожди. Я к распутыванию этой ситуации подойду с другой стороны. Как зовут Костиного сына?

— Ионел.

— У меня Ионел, поскольку я его взял из рук Алисы.

Марица захлопала в ладоши, рассыпая колокольчики своего смеха.

Вошла Екатерина Дмитриевна.

— У меня ужин готов. Что будем делать?

— Что за вопрос? Конечно, ужинать, — Олесь Семёнович поднялся первым.

— Но ведь дети не спят.

— Какие дети? Это джигиты. Они хотят быть в обществе взрослых людей. — Булат поднялся и пошел с ребенком на кухню. Точно так же за ним последовала Марица. Остальным ничего не оставалось делать, как пойти вслед за ними. Все расселись по своим обычным местам.

— Так, Ионел, тебе ложку большую или маленькую? Вот, возьми лучше маленькую. — Ребенок крепко ухватил ложку, стал беспорядочно ею размахивать, стукать по столу и по Булату. — Э, дорогой, ложка — это не дубинка. Не бей меня так больно, а то отберу. — Ребенок стукнул себя по лбу, вздрогнул и заорал. К нему кинулась Алиса, взяла на руки. Булат растеряно развел руками.

— Не получилась из меня нянька, вернее, нянь. Я думал, что он джигит, а он себя ложкой по голове бьет.